12. В. С. Соловьев

12. В. С. Соловьев
12. В. С. Соловьев

Владимир Сергеевич Соловьев (1853 —1900) — выдающийся русский философ и религиозный мыслитель, один из крупных представителей нравственного учения о праве и государстве. Его философско-правовые воззрения изложены в таких работах, как «Значение государства» (1895), «Право и нравственность» (1897), «Оправдание добра» (1895) и др.
Государство и право как исторически складывающиеся и развивающиеся формы общественной жизни людей одновременно обладают, согласно учению Соловьева, также и нравственными свойствами и функциями, выполняют задачи, необходимые для нравственной организации человечества. Как нравственно необходимые формы общежития государство и право трактуются им в качестве необходимого связующего звена между общественной практикой и идеей нравственности (высшими, идеальными требованиями нравственного сознания).

В общеметодологическом плане Соловьев — в духе гегелевской диалектики — исследует соотношение исторического и логического в сфере права и государства, отмечает аспекты их взаимосвязи и вместе с тем выступает против их смешения и подмены теории права и государства их историей. «Какие бы исторические формы ни принимали правовые отношения, — подчеркивает он, — этим нисколько не решается вопрос о сущности самого права, о его собственном определении. Между тем весьма обычно стремление заменить теорию права его историей». Такую замену он расценивает как частный случай той весьма распространенной «ошибки мышления, в силу которой происхождение или генезис известного предмета в эмпирической действительности принимается за саму сущность этого предмета, исторический порядок смешивается с порядком логическим и содержание предмета теряется в процессе явления».
С этих позиций Соловьев критикует взгляды представителей как исторической школы права, так и договорной теории за односторонний характер их подходов, абсолютизацию в них того или иного аспекта и момента истории происхождения и развития государства и права. Если представители договорной теории исходят из одного «отвлеченного положения» (право — результат сознательного договора между отдельными лицами), то представители исторической школы права исходят из другого «отвлеченного положения» (всякое право — продукт естественного, органического развития народного духа).
Отвергая эти односторонние крайности, Соловьев подчеркивает, что «история человечества только в начатках своих может быть признана как чисто органический, т. е. рядовой, безличный процесс, дальнейшее же направление исторического развития знаменуется именно все большим и большим выделением личного начала». В образовании права и государства, отмечает он, совместно участвуют оба начала (и начало органического развития, и начало механической сделки), причем первое начало преобладает в первобытном состоянии человечества, в самом начале истории, а второе начало получает преобладающее значение в последующем развитии общества, в условиях большего обособления и выделения личного элемента. «Таким образом, — заключает он, — право (правовое государство) в своей исторической действительности не имеет одного эмпирического источника, а является как изменчивый результат сложного взаимоотношения двух противоположных и противодейст-вующих начал, которые, как это легко видеть, суть лишь видоизменения или первые применения в политико-юридической области тех двух элементарных начал, общинности и индивидуализма, которые лежат в основе всей человеческой жизни». При этом, поясняет Соловьев, исторический принцип права (право как порождение органического духа народа в его нераздельном единстве) прямо соответствует началу общинности, а противоположный механический принцип (право как результат внешнего соглашения между всеми отдельными членами обще-ства, т. е. атомизированными индивидами) есть прямое выражение индивидуалистического начала.
Человеческое общество как соединение нравственных существ — это не только природный, но непременно также и духовный организм. Соответственно и развитие общества, т. е. история, представляет собой не просто органический процесс, но также процесс психологический и нравственно свободный, т. е. ряд личных сознательных и ответственных действий. В процессе своего исторического развития общество последо-вательно стремится стать «свободным союзом лиц». Соответственно и «право как необходимая форма человеческого общежития», будучи первоначально порождением общего родового духа, в ходе исторического развития во все большей мере испытывает влияние обособленной личности и предстает как выражение личной воли и мысли. «Два основных источника права, т. е. стихийное творчество народного духа и свободная воля отдельных лиц, — писал Соловьев, — различным образом видоизменяют друг друга, и поэтому взаимное отношение их в исторической действительности является непостоянным, неопределенным и колеблющимся соответственно различным условиям места и времени».
Поясняя свою трактовку соотношения исторического (истории права) и логического (теории права) аспектов права, Соловьев отмечает, что при рассмотрении исторического вопроса, откуда происходит или из чего слагается право, речь идет о «материальной причине» права, о двух его эмпирических началах — стихийном творчестве народного духа и осознанной свободной воле индивидов. При рассмотрении же теоретического вопроса о том, что есть право, речь идет о «собственном существе» права, «о его образующей (формальной) причине». В этой логической (теоретической) плоскости индивидуальное начало права трактуется как свобода лиц (субъектов права), общест-венное начало права — как их равенство, а понятие права — как синтез этих двух начал. «Отсюда, — отмечает Соловьев, — мы получаем основное определение права: право есть свобода, обусловленная равенством. В этом основном определении права индивидуалистическое начало свободы неразрывно связано с общественным началом равенства, так что можно сказать, что право есть не что иное, как синтез свободы и равенства».
В этом общем определении права речь идет, согласно подходу Соловьева, о смысле всякого права, т. е. о естественном праве, основные требования которого — свобода и равенство. В соотношении с позитивным правом естественное право — это общая идея права, его разумное начало. Соловьев замечает, что о естественном праве речь идет «каждый раз, когда вообще говорится о каких бы то ни было правовых отношениях. Нельзя судить или оценивать какой-нибудь факт из правовой области, какое-нибудь проявление права, если не иметь общей идеи права, или его нормы».
Соотношение естественного и положительного права Соловьев в целом раскрывает как соотношение разумной сущности права и ее реального проявления в действующем праве. «Понятия личности, свободы и равенства, — отмечает он, — составляют сущность так называемого естественного права. Рациональная сущность права различается от его исторического явления, или права положительного. В этом смысле естественное право есть та общая алгебраическая формула, под которую история подставляет различные действительные величины по-ложительного права. При этом само собой разумеется, что эта формула (как и всякая другая) в своей отдельности есть лишь отвлечение ума, в действительности же существует лишь как общее идеальное условие всех положительных правовых отношений, в них и через них».
Естественное право как нечто умозрительное — это, следовательно, не реально действующее право, наряду с положительным правом, а смысл всякого действующего права. «Таким образом, — писал Соловьев, — под естественным или рациональным правом мы понимаем только общий разум или смысл (рацио, логос) всякого права как такового. С этим понятием естественного права как только логического prius1 права положительного не имеет ничего общего существовавшая некогда в юридической науке теория естественного права, как чего-то исторически предшествовавшего праву положительному».
С этих же позиций Соловьев отвергает представления о так называемом естественном состоянии, в котором люди существовали до появления государства и положительного права.
Отрицая раздельное существование естественного и позитивного права, Соловьев подчеркивает, что «на самом деле оба эти элемента, рациональный и положительный, с одинаковой необходимостью входят в состав всякого права, и потому теория, которая их разделяет или отвлекает друг от друга, предполагая историческое существование чистого естественного права, принимает отвлечение ума за действительность».
Вместе с тем Соловьев отмечает, что хотя такая теория естественного права и не состоятельна, однако несомненная истина состоит в том, что «всякое положительное право, поскольку оно есть все-таки право, а не что-нибудь другое, необходимо подлежит общим логическим условиям, определяющим само понятие права, и что, следовательно, признание естественного права в этом последнем смысле есть необходимое требование разума».
Соответствие закона (позитивного права) естественному праву означает прежде всего выражение в законе начал равенства и свободы. «Поэтому, — замечает Соловьев, — и всякий положительный закон, как частное выражение или применение права, к какому бы конкретному содержанию он, впрочем, ни относился, всегда предполагает равенство, как свою общую и безусловную форму: перед законом все равны, без этого он не есть закон, и точно так же закон, как таковой, предполагает свободу тех, кому он предписывает, ибо для рабов нет общего формально обязательного закона, для них принудителен уже простой единичный факт господской воли».
Предшествующее, первичное (лат.).
Соловьев при этом подчеркивает, что правовая свобода и равенство лиц — это не эмпирический факт (в эмпирической действительности люди — различны и отличаются друг от друга), а положение разума. «Вообще же, — пишет он, — разум как одинаковая граница всех свободных сил или сфера их равенства есть определяющее начало права, и человек может быть субъектом права лишь в качестве существа свободно-разумного».
Свобода как свойство права — это «характеристический признак личности». Правом определяется отношение лиц. То, что не есть лицо, не может быть субъектом права. В кантианском духе Соловьев пишет, что лицо в отличие от вещи — это существо, не исчерпывающееся своим бытием для другого, т. е. не могущее по природе своей служить только средством для другого, а существующее как цель в себе и для себя. Но свобода лица, поясняет Соловьев, превращается в право только тогда, когда за всеми одинаково признается их свобода. «Таким образом, — писал он, — моя свобода как право, а не сила только, прямо зависит от признания равного права всех других».
При этом равенство в трактовке Соловьева имеет не формально-юридическое, а нравственно-содержательное значение. Говоря о том, что только равное ограничение делает из свободы право, он конкретизирует свое понимание равенства в направлении наполнения его нравственным содержанием. Он пишет: «Значит, окончательно все дело не в равенстве, а в качестве самого ограничения: требуется, чтобы оно было действительно справедливо, требуется для настоящего, правового закона, чтобы он соответствовал не форме справедливости только, а ее реальному существу, которое вовсе не связано с отвлеченным понятием равенства вообще. Кривда, равно применяемая ко всем, не становится от этого правдой. Правда или справедливость не есть равенство вообще, а только равенство в должном».
Такая характеристика равенства и справедливости в подходе Соловьева означает их трактовку как категорий нравственности. Имея в виду нравственно-справедливое равенство, он подчеркивает: «Справедливость есть несомненно понятие нравственного порядка». С подобной этизацией справедливости, а вместе с тем и равенства связано и присущее позиции Соловьева смешение права и нравственности, понимание права как нравственного явления.
Соловьев говорит о «коренной внутренней связи между правом и нравственностью» и считает, что в терминах «правда» и
«закон» «одинаково воплощается существенное единство юридического и этического начал». Вместе с тем он признает и «существенное различие между ними», которое сводится им к трем следующим пунктам.
Во-первых, нравственное требование (требование нравственного закона) по существу является неограниченным и всеобъемлющим, оно предполагает нравственное совершенство или по крайней мере безусловное стремление к нравственному совершенству. Напротив, закон юридический по существу ограничен и вместо совершенства требует низшей, минимальной степени нравственного состояния, требует лишь фактической задержки известных крайних проявлений злой воли. Поэтому в соотношении с нравственностью «право (то, что требуется юридическим законом) есть низший предел, или некоторый минимум, нравственности, равно для всех обязательный». Такая характеристика содержится и в «Оправдании добра»: «право есть низший предел или определенный минимум нравственности».
Соловьев при этом подчеркивает, что между нравственным и юридическим законом здесь нет противоречия; напротив, второй предполагается первым: без исполнения меньшего нельзя исполнить большее. С другой стороны, хотя юридический закон и не требует высшего нравственного совершенства, но он и не отрицает его.
Во-вторых, отличие нравственности от права состоит в том, что высшие нравственные требования не предписывают заранее никаких внешних определенных действий, а предоставляют самому идеальному настроению выразиться в соответствующих действиях применительно к данному положению, причем «эти действия сами по себе нравственной цены не имеют» и никак не исчерпывают бесконечного нравственного требования. Напротив, юридический закон имеет своим предметом реально определенные внешние действия, совершением или несовершением которых исчерпывается соблюдение требований этого закона. «С точки зрения юридической, — замечает Соловьев, — важно именно объективное выражение нашей воли в совершении или недопущении известных деяний. Это есть другой существенный признак права, и если оно первоначально определялось как некоторый минимум нравственности, то, дополняя это определение, мы можем сказать, что право есть требование реализации этого минимума, т. е. осуществления определенного минимального добра, или, что то же, действительного устранения известной доли зла, тогда как интерес собственно нравственный относится непосредственно не к внешней реализации добра, а к его внутреннему существованию в сердце человеческом».
Также и здесь, подчеркивает Соловьев, нет противоречия между нравственным и юридическим законом. Требование нравственного настроения не только не исключает внешних поступков, но даже и предполагает их как свое доказательство и оправдание. В свою очередь, предписание юридическим законом определенных действий нисколько не отрицает соответствующих им внутренних состояний, хотя и не требует их непременно.
В-третьих, различие между нравственностью и правом состоит в следующем. Нравственный закон предполагает свободное и добровольное исполнение нравственных требований, и всякое принуждение (физическое и психологическое) здесь нежелательно и невозможно. Напротив, внешнее осуществление требований юридического закона допускает прямое или косвенное принуждение, так что принудительный характер такого закона является необходимостью.
Общий вывод Соловьев формулирует так: «Соединяя вместе указанные три признака, мы получаем следующее определение права в его отношении к нравственности: право есть принудительное требование реализации определенного минимального добра, или порядка, не допускающего известных проявлений зла».
Таким образом, право, согласно Соловьеву, — это выражение принудительной нравственной справедливости. Требование принудительной справедливости, составляющее окончательный существенный признак права, по словам Соловьева, «коренится всецело в идее общего блага или общественного интереса — реализации добра или требования, чтобы справедливость непременно становилась действительным фактом, а не оставалась только субъективным понятием, ибо только фактическое ее бытие соответствует принципу альтруизма или удовлетворяет основное нравственное чувство жалости».
Степень и способы реализации добра с помощью права зависят от состояния нравственного сознания общества и от других исторических условий. «Таким образом, — писал Соловьев, — право естественное становится правом положительным и формулируется с этой точки зрения так: право есть исторически подвижное определение необходимого принудительного равновесия двух нравственных интересов — личной свободы и общего блага».
В этой связи Соловьев отмечает как «консерватизм в праве», так и «прогресс в праве, или неуклонное тяготение правовых положений к правовым нормам, сообразным, хотя и нетождественным с нравственными требованиями».
Взаимосвязь нравственности и права, одинаково необходимая для них обоих, в целом выглядит в трактовке Соловьева следующим образом: между идеальным добром и злой действительностью есть «промежуточная область права и закона, служащая воплощению добра, ограничению и исправлению зла. Правом и его воплощением — государством — обусловлена действительная организация нравственной жизни в целом че-ловечестве». Без права нравственная проповедь, лишенная объективной опоры в реальном мире, осталась бы только невинным пустословием, а само право, при полном отделении его формальных понятий и учреждений от их нравственных принципов и целей, потеряло бы свое безусловное нравственное основание и в сущности уже ничем более не отличалось бы от произвола.
Для того чтобы человек был нравственно свободным и свободно стремился к нравственным вершинам, ему, замечает Соловьев, должна быть предоставлена и «некоторая свобода быть безнравственным. Право в известных пределах обеспечивает за ним эту свободу, нисколько, впрочем, не склоняя пользоваться ею». Так, право в интересах личной свободы дозволяет людям быть злыми, не вмешивается в их свободный выбор между добром и злом, но в интересах общего блага право препятствует злому человеку стать злодеем, опасным для самого существования общества. «Задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился в Царство Божие, а только в том, чтобы он — до времени не превратился в ад». Такой ад грозит человечеству с двух сторон: нарушение правильного равновесия между личным и общим интересом в пользу личного произвола, разрушающего общественную солидарность, грозит «жгучим адом анархий», а нарушение в пользу общественной опеки, подавляющей личность, грозит «ледяным адом деспотизма».
С этим связана высокая оценка Соловьевым роли и значения юридического закона (т. е. позитивного права) как общепризнанного и безличного определения права и должного равновесия между частной свободой и благом целого. При этомпредполагается, что требования нравственности вполне совпадают с сущностью права и между нравственностью и правом, при всем их различии, нет противоречий. «Поэтому, — замечает Соловьев, — если какой-нибудь положительный закон идет вразрез с нравственным содержанием добра, то мы можем быть заранее уверены, что он не отвечает и существенным требованиям права, и правовой интерес относительно таких законов может состоять никак не в их сохранении, а только в их правомерной отмене».
В русле такого правопонимания Соловьев выделяет три непременных отличительных признака закона (положительного права): 1) публичность, 2) конкретность и 3) реальную применимость. Определяя конкретность закона как выражение в нем норм об особых, определенных отношениях в данном обществе, а не каких-то отвлеченных истин и идеалов, Соловьев критикует законы, предписывающие воздерживаться вообще от пьянства, быть благочестивым, почитать родителей и т. п., и отмечает, что «такие мнимые законы представляют собою лишь неубранный остаток от древнего состояния слитности или смешанности нравственных и юридических понятий».
Из сущности права как равновесия двух нравственных интересов (личной свободы и общего блага), согласно Соловьеву, вытекает, что общее благо может лишь ограничить личную свободу, но не упразднить ее. Отсюда он приходит к выводу, что законы, допускающие смертную казнь, бессрочную каторгу и бессрочное одиночное заключение, противоречат самому существу права.
Большое достоинство всего учения Соловьева состоит в том, что свое правовое понимание закона он распространяет и на правовое понимание публичной власти. В этом общеправовом русле он трактует государство как «воплощенное право» и правовую организацию общественного целого, заключающую в себя полноту положительного права и единую верховную власть. При этом речь идет о «правовом государстве» с тремя различными властями — законодательной, судебной и исполнительной. Соловьев при этом отмечает, что эти три власти — при всей не-обходимости их раздельности (дифференциации) — не должны быть разобщены и находиться в противоборстве, так как имеют одну и ту же цель: правомерное служение общему благу. Это их единство имеет свое реальное выражение в их одинаковом подчинении единой верховной власти, в которой сосредоточивается все положительное право общественного целого. «Это единое начало полновластия непосредственно проявляется в первой власти — законодательной, вторая — судебная — уже обусловлена первою, так как суд не самозаконен, а действует согласно обязательному для него закону, а двумя первыми обусловлена третья, которая заведует принудительным исполнением законов и судебных решений».
В плане межгосударственных отношений Соловьев (в духе гегелевской трактовки этой темы) отмечает, что «над отдельными государствами нет общей власти, и поэтому столкновения между ними решаются окончательно только насильственным способом — войною». С общенравственной точки зрения, пишет Соловьев, «война есть зло». Но это зло не безусловное, а относительное, т. е. такое зло, которое может быть меньше другого зла и сравнительно с ним должно считаться добром. «Смысл войны, — пишет Соловьев, — не исчерпывается ее отрицательным определением как зла и бедствия; в ней есть и нечто положительное — не в том смысле, чтобы она была сама по себе нормальна, а лишь в том, что она бывает реально необходимою при данных условиях».
Для приближения к прочному и доброму миру, по Соловьеву, необходимо внутреннее освоение идей христианства о единстве человечества и преодоление самого корня войны — вражды и ненависти между отдельными частями человечества. «В истории, — пишет Соловьев, — война была прямым средством для внешнего и косвенным средством для внутреннего объединения человечества; разум запрещает бросать это орудие, пока оно нужно, а совесть обязывает стараться, чтобы оно перестало быть нужным и чтобы естественная организация разделенного на враждующие части человечества действительно переходила в единство его нравственной и духовной организации».
В контексте христианских идеалов нравственной солидарности человечества Соловьев подчеркивает «нравственную необходимость государства» и определяет его «как собирательно-организованную жалость».
В практическом выражении этот нравственный смысл государства как общей и беспристрастной власти состоит в том, что оно в своих пределах подчиняет насилие праву, произвол — законности, заменяя хаотическое и истребительное столкновение людей правильным порядком их существования, причем принуждение (заранее определенное, закономерное и оправданное)
допускается лишь как средство крайней необходимости. Эту охрану основ общежития, без которых человечество не могло бы существовать, Соловьев называет консервативной задачей государства. Но связь права с нравственностью, замечает Соловьев, дает возможность говорить и о «христианском государстве» и в этой связи также и о прогрессивной задаче государства, состоящей в том, чтобы «улучшать условия этого существования, содействуя свободному развитию всех человеческих сил, которые должны стать носительницами будущего совершенного со-стояния и без которых, следовательно, Царство Божие не могло бы осуществиться в человечестве». Согласно правилу общественного прогресса» необходимо, чтобы государство «как можно вернее и шире обеспечивало внешние условия для достойного существования и совершенствования людей».
Защищая принцип частной собственности, коренящейся в самом существе человеческой личности, Соловьев подчеркивает, что принцип права требует ограничения частного произвола в пользу общего блага. С этих позиций он критикует реалии капитализма (плутократию) и идеи социализма. «Экономическая задача государства, действующего по мотиву жалости, — писал Соловьев, — состоит в том, чтобы принудительно обеспечить каждому известную минимальную степень материального благосостояния как необходимое условие для достойного человеческого существования».
Таким образом, у Соловьева речь, по существу, идет не только о правовом, но и о социальном государстве (в его христианско- нравственной трактовке).
Государство трактуется Соловьевым как «средняя общественная сфера между Церковью, с «одной стороны, и материальным обществом — с другой». Нормальное отношение между церковью и государством, согласно Соловьеву, выглядит так: государство признает за вселенской церковью принадлежащий ей высший духовный авторитет, обозначающий общее направление доброй воли человечества и окончательную цель ее исторического действия, а церковь предоставляет государству всю полноту власти для согласования законных мирских интересов и политических дел с этой высшей волей и требованиями окончательной цели, так чтобы у церкви не было никакой принудительной власти, а принудительная власть государства не имела никакого соприкосновения с областью религии. «Христианская
Церковь, — подчеркивает Соловьев, — требует христианского государства»:
Правда, следует учитывать определенную эволюцию в религиозных воззрениях Соловьева на государство. До 90-х гг. XIX в. в его подходе превалировали идеи теократии. «Царство Божие, — писал он, — есть не только внутреннее — в духе, но и внешнее — в силе: оно есть настоящая теократия». В дальнейшем он все больше склонялся к эсхатологическим представлениям об утверждении Царства Божьего как конечной цели. Но и с учетом этих моментов можно сказать, что в целом в подходе Соловьева в той или иной форме подразумевается подчинение государства идеологии христианской церкви. Эти же устремления (религиозно-христианские идеалы и представления как определяющая основа и конечная цель) лежат в основании всего учения Соловьева о нравственности и нравственной трактовке права.
Учение В. С. Соловьева оказало большое воздействие на развитие русской философии права и юриспруденции в целом в таких направлениях, как религиозно-нравственная трактовка права и государства, разработка проблем возрожденного естественного права, обоснование идей свободы личности и правового государства.



Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.